Толкование искушений Христа у Достоевского

Письмо В.А. Алексееву

Письмо к Алексееву еще нагляднее атрибутирует как воззрения самого Достоевского религиозно-онтологического толкования искушений Христа его художественными персонажами, потому что содержит ответ на прямо поставленный вопрос: «что Вы хотите сказать <…> упоминая <…> слова из Евангелия о камнях, обращенных в хлебы. Это было предложено диаволом Христу, когда он его искушал…»[52] На что Достоевский отвечал столь же прямо: «В искушении диавола явились три колоссальные мировые идеи, и вот прошло 18 веков, а труднее, то есть мудренее, этих идей нет и их всё еще не могут решить» (то есть Христово «решение вопроса» универсально и актуально лишь по характеру, но не действию; богословски это принципиально). «“Камни и хлебы” значит теперешний социальный вопрос, среда. Это не пророчество, это всегда было. <…> Вот 1-я идея, которую задал злой дух Христу. Согласитесь, что с ней трудно справиться. Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, “среда заела”. На это Христос отвечал: “Не одним хлебом бывает жив человек”, — то есть сказал аксиому и о духовном происхождении человека. Дьяволова идея могла подходить только к человеку-скоту, Христос же знал, что хлебом одним не оживишь человека. Если притом не будет жизни духовной, идеала Красоты, то затоскует человек, умрет, с ума сойдет, убьет себя или пустится в языческие фантазии. А так как Христос в себе и в слове своем нес идеал Красоты, то и решил: лучше вселить в души идеал Красоты; имея его в душе, все станут один другому братьями и тогда, конечно, работая друг на друга, будут и богаты. Тогда как дай им хлеба, и они от скуки станут, пожалуй, врагами друг другу. Но если дать и Красоту и Хлеб вместе? Тогда будет отнят у человека труд, личность, самопожертвование своим добром ради ближнего — одним словом, отнята вся жизнь, идеал жизни. И потому лучше возвестить один свет духовный. Доказательство же, что дело в этом коротеньком отрывке из Евангелия шло именно об этой идее, а не о том только, что Христос был голоден и дьявол посоветовал ему взять камень и приказать ему стать хлебом, — доказательство именно то, что Христос ответил разоблачением тайны природы: “Не одним хлебом (то есть как животные) жив человек”. Если б дело шло только об одном утолении голода Христу, то к чему было бы заводить речь о духовной природе человека вообще? И некстати, да и без дьяволова совета он мог и прежде достать хлеба, если б захотел. Кстати: вспомните о нынешних теориях Дарвина и других о происхождении человека от обезьяны. Не вдаваясь ни в какие теории, Христос прямо объявляет о том, что в человеке кроме мира животного есть и духовный. Ну и что же — пусть откуда угодно произошел человек (в Библии вовсе не объяснено, как Бог лепил его из глины, взял от земли), но зато Бог вдунул в него дыхание жизни (но скверно, что грехами человек может обратиться опять в скота)»[53].

Между тем, Христос, решающий «социальный вопрос» (потому что «это всегда было»), – это и есть «продажа истинного Христа за царства земные», пусть и выражается он не в «хлебах», в нравственном «идеале красоты». Ложность этого противопоставления в том, что в основе антитезиса («идеала красоты») лежит, по сути, тот же арианский «Иисус» просвещенного либерализма, то же самое полуязыческое представление о Мессии, тот же «Рим» Ренана «Отступника», лишь в иной форме, а именно, в форме типичной для романтизма неоманихейской эстетизации Христа[54]. Поэтому и в синтезе Достоевского получается «русский социализм» (именно «языческая фантазия» царства земного) вместо Царствия Небесного[55]. Диспут Христа с диаволом идет лишь о том, что дать сначала: Хлеб или Идеал Красоты в качестве «бесовской прелести». В дискриминации «хлебов» в толковании Достоевского, путем изуверского доведения до крайности, искажения смысла христианской аскезы, также усматривается параллель с гностическим вообще и манихейским, в частности, отрицанием материи (впрочем, в любой момент могущей обернуться противоположной крайностью – самым плотоядным материализмом, как «богатством» у Достоевского)[56]. «Мир духовный» (эманация сверхъестественного) обитает здесь именно внутри «мира животного» (противоестественного, греховного), а не исцеленного Христом человеческого как такового (естественного, или церковного). То есть Адам у Достоевского, как и у Ренана, был создан все-таки «скотом», «обезьяной»; и именно в эту «обезьяну» Бог (как сатана в классическом манихействе) «вдунул» «духовную природу», «идеал красоты»[57]. В этом и заключается единственное «разоблачение тайны природы», а именно, природы манихейства[58]. «Идея» человека-бога «вселяется» в «человека-скота». В историософии почвенничества это выражается в форме своего рода филогенетического теогонизма (опять же, общего для общеевропейского гностического идеализма того времени)[59]. «Так и избранники [в одной из этических глав “Кефалайи”]: они боги и представлены в подобии богов; божественность насаждена в них, снизошла к ним с высоты и вселилась в них»[60], и в скором времени «воссияет всему миру»[61].

Что же касается непосредственно толкования евангельского события, то такая степень искажения смысла, конечно же, не обходится без прямого искажения текста. В частности, чтобы выйти на свой «социальный вопрос», экзегету приходится «камень и хлеб» у св. ап. Луки («…напоследок взалкал. И сказал Ему диавол: <…> вели этому камню сделаться хлебом» (Лк 4:2-3)) безоговорочно предпочесть «камням и хлебам» у св. ап. Матфея (4:3), а также полностью опустить «второе искушение», произвольно объединив первое и третье. А чтобы провести свой гуманистический утопизм (в амплитуде от пелагианского представления о силе естественного добра в человеке, природной способности его во всем следовать «идеалу» и достигать нравственного совершенства[62], до общего для гностицизма антропотеизма, фактически отождествления «натур» и «воль»» Бога и человека), идеалист вынужден «слово Божие», которым «будет жить человек» (Лк 4:4), превратить в ренановский «идеал красоты». Конечно, «всякое слово Божие» прекрасно; но не всякий «идеал красоты» есть слово Божие; причем, по Достоевскому же, по которому «два образчика красоты»[63], и оба равно дороги сердцу человеческому, так что окончательно выбрать нет никакой возможности, несмотря на все заявленные мировые рекорды «самоволия» и «самообладания», так что приходится «синтезировать»[64]. Поэтому и о Шатове (этом «новом человеке», функционально заменившем Голубова, «переходном» звене эволюционной цепи от «обезьян» шигалевщины к «русскому Христу») сказано: «беспокойный, продукт книги <…> много красоты»[65]. То есть красоты манихейски смешанной, двусмысленной, христианской снаружи и «содомской» внутри (или наоборот). Ренановское толкование красоты Христа как идеального человека – это и есть если не Содом, то Вавилон антропотеизма, сублимированное идолопоклонство, разлившее свой яд духовного титанизма в сознании Достоевского. «Для того чтобы не быть привязанным ни к одной из форм, вызывающих обожание людей, нет надобности отказываться от того, что в них есть доброго и прекрасного. Никакое переходящее явление не исчерпывает божества; Бог открывался людям до Иисуса, будет открываться им и после него. Проявления Бога, скрытого на дне человеческого сознания, все одного и того же порядка, хотя они бывают существенно различны между собой, и при этом носят тем более божественный характер, чем более они велики и неожиданны. Поэтому Иисус не может принадлежать исключительно тем, кто называет себя его учениками» (то есть Церкви). «Он составляет гордость всякого, кто носит в своей груди сердце человеческое. Слава его заключается не в том, что он выходит за пределы всякой истории; истинное поклонение ему заключается в признании, что вся история без него непостижима»[66].

Евангельский Христос отвечал на искушения дьявола конкретным словом Божием (Втор 8:3; 6:13; 6:12), потому что именно конкретную заповедь Божию о плодах с конкретного древа нарушил Адам. Это и означает, что в толковании Достоевского,  как в «беспоповских» толках и у либеральных антиклерикалов, отрицанию подвергается именно церковный авторитет Священного Писания и Предания как правильного его толкования. Иначе говоря, экзегет сам не выдерживает этого «искушения» (хотя, конечно, ничего иного от потомка «ветхого Адама», предоставленного самому себе, ни ожидать, ни требовать невозможно). Если «натуры» человека и Бога поставлены в один ряд, то, само собой, и «книги» Божии и человеческие (свои, в том числе) – тоже, как первоисточники «идеала красоты». Это, собственно говоря, и есть первичная мотивировка столь вольных обращений с Евангелием. «Что мечтаниями искушает диавол человека, это видно из искушения диаволом Богочеловека: диавол показал Господу все земные царства и славу их “в часе временнее”, то есть в мечтании. Ум наш имеет способность мышления и способность воображения; посредством первой он усвоивает понятия о предметах, посредством второй усвоивает себе образы предметов. Диавол, основываясь на первой способности, старается сообщить нам греховные помыслы, а основываясь на второй способности, старается запечатлеть соблазнительными изображениями. “…душа наша [говорит св. Исихий] увеселяется мечтательными прилогами диавола, — прельщаемая, прилепляется ко злу, как бы к добру, и перемешивает (соединяет) свои помыслы с мечтанием бесовского прилога”. Мечтание бесовское действует на душу очень вредно, возбуждая в ней особенное сочувствие к греху»[67]. Сочувствие социализму (социал-христианству) и либерализму (Ренану) у Достоевского – это как раз формы таких прельщений и происходящих от них собственных «синтезов», сублимированных «мечтаний»[68].

Примечания:

[52] В.А. Алексеев – Ф.М. Достоевскому. 3.06.1876 / Д.,XXIX (2), 249.
[53] Достоевский Ф.М. – Алексееву В.А. 7.06.1876 / Д.,XXIX (2), 84-85.
[54] Ср.: «Посему, в этом отношении чудные сии люди [ариане] приложились уже к манихеям…» (свт. Афанасий Александрийский. К епископам Египта и Сирии: окружное послание против ариан. §16). «И.Гершкевич исследует фракийский манихейский  фрагмент и приводит к выводу, что в иранском манихейском понятии красота и Душа живая тождественны. Это вполне возможно: красота объектов материального мира связана с содержанием в них светлого элемента. Вряд ли справедливо утверждать, что манихейская Душа живая – аллегория Иисуса [Гарднер]» (Смагина. С.341 / Gerschevitch I. Beauty as the Living Soul in Iranian Manichaeism. – Acta Antiqua. T.28, fasc. 1-4. Budapest, 1980, p.281-288 /  Gardner J. The Manichaean Account of Jesus and Passion of the Living Soul. – Mansel> p.71-86). Между тем, в случае романтического манихейства и либерального арианства уже Иисус – это лишь аллегория «души живой». Вообще же арианское учение о Сыне Божием как промежуточном звене между Богом и человеком вполне вписывается в манихейскую доктрину с ее «эонами» и «эманациями».
[55] Ср.: «Здесь снова берет верх идиллическая кроткая натура Иисуса. Мечта его — громадная социальная революция, при которой все положения переставятся…» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Гл. VII).
[56] Ср.: «Всякое человеческое действие, связанное с добыванием пищи, вредит Душе живой; поэтому избранники воздерживаются даже от сбора растений, а питаются приношением слушателей» (Смагина. С.340), например, литературными гонорарами.
[57] Ср.: «Эту великую личность, ежедневно до сих пор главенствующую над судьбами мира, позволительно назвать божественной, не в том, однако, смысле, что Иисус вмещал все божественное или может быть отождествлен с божеством, а в том смысле, что он научил род человеческий сделать один из самых крупных его шагов к идеалу, к божественному. Взятое в массе, человечество представляет собой скопище существ низких, эгоистов, стоящих выше животного только в том одном отношении, что их эгоизм более обдуман, чем у животного. Тем не менее среди этого однообразия обыденщины к небесам возвышаются колонны, свидетельствующие о более благородном призвании людей. Из всех этих колонн, показывающих человеку, откуда он происходит и куда должен стремиться, Иисус — самая высокая» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Гл. XXVIII).
[58] Ср.: «Как определяете вы грех, согласно с злочестивейшим Манихеем утверждая, что грех естествен? Таким мудрованием обвиняете Зиждителя естества. Когда Бог созидал вначале Адама, ужели врожденным соделал ему грех?» (свт. Афанасий Александрийский. Против Аполлинария. Кн.1, §14,15).
[59] Ср.: «…не весь человек [умирает, но] как физически рождающий сына передает ему часть своей личности, так и нравственно оставляет часть свою людям (NB: Пожелание вечной памяти на панихидах замечательно), то есть входит частью своей прежней, жившей на земле личности, в будущее развитие человечества. Мы наглядно видим, что память великих развивателей человека, живет между людьми (равно как и злодеев развитие), и даже для человека величайшее счастье походить на них. Значит, часть этих натур входит и плотью и одушевленно в других людей. Христос весь вошел в человечество, и человек стремится преобразиться в я Христа как в свой идеал» (Записная тетрадь 1863—1864 гг. / Д.,XX,174). Опять тот же принцип: не то «весь», не то лучшей «частью натуры» «Христос вошел в человечество» именно «ветхое», не исцеленное само по себе в Таинствах Церкви. Поэтому равно «вошел в человечество» и Диавол-искуситель. Этот, получается, стал «идеалом» для социалистов, вообще для «западного мира», что, впрочем, не помешает им «кончить» тем же полнейшим «преображением в я Христа» (то есть в Его божественную ипостась и волю). Ср.: «…по мысли Манеса, души, происшедши от столпа света, суть одно тело и, отрешаясь от тел, снова образуются одним существом в один столп по баснословию вымысла их» (свт. Епифаний Кипрский. Слово якорное. §48).
[60] Kephalaia I, 219.34 – 220.3 / Смагина. С.202.
[61] Братья Карамазовы. Ч.2, кн.6, гл.III,е / Д.,XIV,287.
[62] Ср.: «…великий грешник после ряда прогрессивных падений вдруг становится духом, волей, светом и сознанием на высочайшую из высот <…> просто вдруг. Все дело в том, что все зачала нравственного переворота лежали в его характере, который и подался злу не наивно, а со злой думы…» (Подготовительные материалы к «Подростку» / Д.,XVI,7-8).
[63] Подготовительные материалы к «Идиоту» / Д.,IX,222.
[64] «Красота – это страшная и ужасная вещь! Страшная, потому что неопределимая <…> иной, высший даже сердцем человек и с умом высоким, начинает с идеала Мадонны, а кончает идеалом Содомским» (Братья Карамазовы. Ч. 1, кн.3, гл. III / Д.,XIV,100).
[65] Подготовительные материалы к «Бесам» / Д.,XI,99.
[66] Ренан Э. Жизнь Иисуса. Предисловие к тринадцатому изданию.
[67] свт. Игнатий Брянчанинов. Слово о чувственном и о духовном видении духов. Гл.2 / Добротолюбие. Ч. 2. гл. 43.
[68] В относящемся к тому же времени другом письме содержится разъяснение уже касательно оценки Достоевского случая Писаревой как симптоматичного для эпохи падения в «первом искушении». Для нас же здесь симптоматично определение Достоевского «духовной жизни» как желания «участвовать в деле человеческом, готовность на подвиги и великодушие» (Достоевский Ф.М. – Потоцкому П.П. (10.06.76) /  Д.,XXIX (2), 86), что лишний раз демонстрирует близость экзегезы Достоевского «критическому» переосмыслению христианства не только либерализмом (Ренаном) и романтизмом (Занд), но и самым что ни есть «аутентичным» гностицизмом. Ср.: «Красота жизни заключается в космическом единении, и основание жизни зиждется на утверждении подвига. Самоотверженность подвига приобщает дух к самым высоким проявлениям бытия. Полную жизнь может дух выявить, неся на пути к Беспредельности чашу самопожертвования» (Рерих Е. Агни-йога. Беспредельность. Ч.1. §5.117).

 

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий