Толкование искушений Христа у Достоевского

«Подросток»

Здесь место Ставрогина занимает Версилов, «великий (лучший, новый) человек», носитель «тайны», «великих идей», которыми воспламеняет новейшего (еще немного улучшенного) человека Подростка, как до этого Ставрогин – Шатова. «Великие идеи» все те же: «благообразие» («идеал красоты») и «бессмертие», то есть божественные акциденции, присущие человеку по природе (ввиду «духовного происхождения»), и лишь нуждающиеся в раскрытии, в реализации «во плоти» (а ля Иисус Христос). Схема достижения этой великой цели та же: эволюционно-историческая, не исключающая, впрочем, и революционных скачков, форсированных прыжков («вдруг») через несколько «ступеней» (из скота-буржуа – в божественный Идеал). «…обратить камни в хлебы — вот великая мысль.— Самая великая? Нет, взаправду, вы указали целый путь; скажите же: самая великая? — Очень великая, друг мой, очень великая, но не самая; великая, но второстепенная, а только в данный момент великая: наестся человек и не вспомнит; напротив, тотчас скажет: “Ну вот я наелся, а теперь что делать?” Вопрос остается вековечно открытым»[77].

Тут же Достоевским рефлектирует и источник у себя этих «великих идей» (то есть Ренана и иже), в очередной раз пытаясь обрести независимость от него, как-то качественно трансформировать, конечно же, осознаваемые заимствования. «— Вы раз говорили про “женевские идеи”; я не понял, что такое “женевские идеи”? — Женевские идеи — это добродетель без Христа, мой друг, теперешние идеи или, лучше сказать, идея всей теперешней цивилизации». Но если даже «вышедшая из главы диавола» социалистическая идея «превращения камней в хлеба» является по-своему «великой», то либерально-идеалистическая «идея добродетели (человеколюбия) без Христа»[78] – тем более, по крайней мере, для своего «момента». Это и означает, что далеко от «женевского» метафизического антропоцентризма уйти не получается, потому что там ту же теогонию «мирового духа» (манихейской «живой души») исповедуют. Либерализму Ренана противопоставляется романтизм, условно, Шатобриана (Гюго и Занд); а индивидуализму либерализма вообще – «русский социализм»... Но что такое романтизм, если не правое крыло либерализма как левого крыла одного и того же титанического Икара? И что такое социализм – как не «общинная» форма демократии, противоположная крайность в становлении одного и того же «западного мира», по Достоевскому же? Поэтому «все наши русские разъединения и обособления, с самого их начала, основались на одних лишь недоумениях <…> и в них нет ничего существенного»[79].

Так, например, в письме к Н. П. Петерсону (24. 03. 1878) Достоевский противопоставляет Ренану уже философию Н.Федорова, то есть одному еретику – другого. И так всегда: если не Ренан, то Голубов; если не Голубов, то Федоров; если не манихейство (вечная борьба добра и зла), то уже своего рода оригенизм (всеобщее «преображение» как восстановление первоначального «единства»);  что угодно, только не православие, как таковое, только не «официальная» («все равно нехристианская») вера Церкви. Слепая человеческая мысль бьется в сетях «миродержца», одну иллюзию освобождения сменяя другой, в полной уверенности, что сама способна спасти не то что себя, но и весь мир, потому что «богатырство выше всякого счастья, и одна уж способность к нему составляет счастье»[80]. А это и есть «добродетель без Христа», «благообразие» без благодати Божией и даже само «христианство» без Христа-Бога. Отсюда, как составляющая «богатырства» этого Человека Всемогущего, и его «игра с дьяволом» (то есть как Христос в пустыне): «Теперь я только играю с дьяволом, но не возьмет он меня»[81].

Окончательный манихейский «синтез» всех этих «великих идей» первого и второго сорта звучит из уст очередного «человека почвы» и проповедника «самообладания» Макара Долгорукого: «Деньги» (как и «хлеба») «хоть не бог, а всё же полбога — великое искушение; а тут и женский пол, а тут и самомнение и зависть. Вот дело-то великое и забудут, а займутся маленьким. То ли в пустыне? В пустыне человек укрепляет себя даже на всякий подвиг. Друг! Да и что в мире? — воскликнул он с чрезмерным чувством. — Не одна ли токмо мечта? Возьми песочку да посей на камушке; когда желт песочек у тебя на камушке том взойдет, тогда и мечта твоя в мире сбудется, — вот как у нас говорится. То ли у Христа: “Поди и раздай твое богатство и стань всем слуга”. И станешь богат паче прежнего в бессчетно раз; ибо не пищею только, не платьями ценными, не гордостью и не завистью счастлив будешь, а умножившеюся бессчетно любовью. Уж не малое богатство, не сто тысяч, не миллион, а целый мир приобретешь!»[82] (то есть этот же самый «мир сей» и приобретешь в совокупности его страстей: и хлеба, и идеалы, с процентами).

Запланированная в подготовительных материалах публичная лекция Версилова «о трех дьяволовых искушениях» («объяснение ЕГО: искушение Христово сорок дней в пустыне» (отдельная) «(глава)») с тем же противопоставлением «женевским идеям», «Прудону» («свобода Христова и [свобода] в коммунизме, равенство Христово и [равенство] 93 года»)[83], реализуется уже в следующем романе – в знаменитой легенде о Великом инквизиторе.

Примечания:

[77] Подросток. Ч.2, гл.1, IV / Д.,XIII,173.
[78] Подготовительные материалы к «Подростку» / Д.,XVI,35. Тут же – «о трех диаволовых искушениях».
[79] Дневник писателя. 1876, декабрь, гл.2, IV / Д.,XXIV,65. Ср.: «У историка» [либерального «критика»-толкователя Евангелия] «одна лишь забота: соблюсти истину и художественность (эти оба требования неразделимы, ибо искусство» [романтизм, в частности] «есть хранитель неисповедимых законов истины). Единственный же интерес [ортодоксального] теолога — его догмат. Ограничивайте значение этого догмата сколько хотите, все же для художника» [романтика] «и критика» [либерала] «бремя его невыносимо. Ортодоксального теолога можно сравнить с птицей в клетке; для него невозможна никакая свобода движений. Либеральный же теолог» [протестант как предтеча либерала и романтика] «это птица, которая лишилась нескольких перьев в крыльях. Вы предполагаете, что она свободна, и это верно до тех пор, пока ей не понадобится совершить полет» (Ренан Э. Жизнь Иисуса. Предисловие к тринадцатому изданию). На истинный же «полет», как вы понимаете, способен только Икар либерализма как «вольное чадо воздушных пространств»  (там же). Самое замечательное в этом «откровении истины» от «иного высшего сердцем и умом человека», что в «ортодоксальной теологии» (православии) «вольные чада воздушных пространств» – это как раз и есть «духи злобы поднебесной». Но что еще более символично во всей этой истории, так это смерть самого исторического Манихея (Мани, Манеса), согласно жизнеописаниям, разбившегося в результате падения с крыши, то есть в буквальном смысле павшего Икаром на «втором искушении».
[80] Подросток. Ч.2, гл.1, IV / Д.,XIII,174.
[81] Подготовительные материалы к «Подростку» / Д.,XVI,40.
[82] Подросток. Ч.3, гл. 3, II / Д.,XIII,311.
[83] Подготовительные материалы к «Подростку» / Д.,XVI, 35,38, 103, 104, 157, 185, 346.

 

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий