Толкование искушений Христа у Достоевского

«Братья Карамазовы»

Уже на первых страницах черновых набросков к будущему роману мы встречаем отрывок, заключающий в себе привычный набор идей. «Высшая красота не снаружи, а внутри (см. Гете, вторая часть “Фауста”)» (вместо либерала Ренана теперь романтик Гете, лишний раз подтверждая, что это одна и та же антропотеическая нравственная эстетика, или все тот же гностический догмат безгрешности души как начала света). «Идиот» (тип Князя-христа, который здесь представляет Алексей, сама революционно-демоническая фамилия которого, производная от Каракозова, в сочетании с амплуа Идеального Человека и дают манихейского христа-антихриста, двух в одном), «идиот разъясняет детям о положении человечества в 10-м веке <…> разъясняет дьявола (Иов, Пролог); разъясняет искушение в пустыне; разъясняет о грядущем социализма; новые люди… <…> отрицательное <…> положительное <…> христиане»[84]. Словом, Идиот не покладая рук толкует слово Божие на правах Высшего Человека, пророка Синтеза жизни. В окончательном тексте романа значительная часть этой экзегезы, как всегда, будет передана условно «отрицательному» типу – Ивану, который (как Ставрогин и Версилов до этого, как Мефистофель у масона Гете и как демон у романтиков-манихеев вообще) тоже является полноправным рупором истины в этом диалектическом мире. По этой же причине толкование книги Иова находится в контексте искушений Христа: потому что, как и положено в спиритуалистическом монизме (как составляющей онтологического дуализма), искушения Христа и искушения Иова (и вообще всякого Великого Человека) – это практически равнозначные для «развития человечества» борения, по крайней мере, сопоставимые. Поэтому и сами искушения Иова в окончательном тексте толкуются старцем Зосимой в манихейском ключе – как борьба (за Иова) Бога и дьявола как другого олимпийского бога, подходящего Ему по силам противника: «И восходит к Богу диавол вместе с сынами Божиими», и «похвалился Бог диаволу, <…> указав на великого святого раба Своего», «усмехнулся диавол на слова Божии», «предал Бог своего праведника», «и поразил диавол <…> все вдруг, как Божиим громом»[85].

Неудивительно, что в легенде о Великом инквизиторе, этом плоде многолетних размышлений Достоевского об искушениях Христа, нашедших, наконец, художественную форму, их высказывает уже не столько Иван, сколько сам Великий инквизитор, кардинал-иезуит, то есть антихрист своего времени (по Достоевскому). Апология евангельского дьявола в легенде («бесподобный по силе и глубине», «могучий и умный дух»), по авторскому замыслу, выражает исторический переход на его сторону католицизма и вообще западно-христианской переродившейся цивилизации. Однако двусмысленность здесь заключается, с одной стороны, в том, что, по крайней мере, часть этих комплиментов западному (негативному) этапу развития «человеческой природы» постоянно высказывает и сам Достоевский, а тому же дьяволу – его идеальный герой (Зосима); а с другой – в том, что в меньшей степени эти же поношения звучат у него в адрес и православного клира[86]. Поэтому и эпитеты мировому злу используются те же, которыми определяется и «идеал красоты»: «великий», «вековечный», «абсолютный», «совокупляющий в одно целое…»[87]

Прямые параллели «поэмы» Ивана с мотивами произведений западных авторов (Кабе, Вольтер, Гюго, Шиллер, Гете, Штраус) отмечались многими исследователями[88]. Мы же еще раз отметим общий антиклерикальный дух «великодушных» либеральных отступников католицизма, протестантов, масонов, романтиков, левогегельянцев, с одной стороны, и русских манихеев-«беспоповцев» (людей «почвы») и почвенников – с другой. В появлении Христа в средневековой Европе у Достоевского нет ничего сверхъестественного точно так же, как не было его и в Самом евангельском Христе у Ренана и Штрауса, потому что всякий «добродетельный» человек есть актуализация божественного принципа «христа» в человеческой личности. Соответственно, в антиподе Идеала Человека демонизирована всякая верховная власть  (государственная или церковная). В то время как реальный сатана и грех романтизируются, реальное христианство (Церковь) и его имперские институты (монархия) демонизируются. Если народ – это «тело божие», а власть враждебна народу (с точки зрения революционной идеологии либерализма), то враг бога (народа) – это, получается, и есть абсолютное зло. Поэтому и «самый теперешний социализм французский, — по-видимому, горячий и роковой протест против идеи католической всех измученных и задушенных ею людей и наций»[89], то есть следующая после протестантизма законная борьба с воплощением зла, а значит – проявление противоположного начала, то есть истинного христианства, высшей «человечности», лишь заблуждающееся в формах, в частности, в «гражданском строе».

Относительность добродетели и греха, неопределенность Христова и антихристова, размытость границ всех категорий в равной мере свойственны воззрениям Ивана и «испытуемого» им Алексея. Растекаясь своей манихейской мыслью по «древу познания добра и зла», автор наделяет этим релятивизмом и своего «страдающего» («по-своему любящего человечество») инквизитора-иезуита, и свое толкование благой вести Христа. Отсюда и единомыслие, которое носитель этой софистики Иван находит у «старцев» Достоевского (так же как Ставрогин – у Тихона и Версилов – у Макара), не только в отрицательной (критической в отношении католицизма), но и в положительной части своей программы по мироустройству, творческого поиска «нового фазиса православия».  «…не церковь обращается в государство, поймите это. То Рим и его мечта. То третье диаволово искушение! А, напротив, государство обращается в церковь, восходит до церкви и становится церковью на всей земле, что совершенно уже противоположно и ультрамонтанству, и Риму, и вашему толкованию, и есть лишь великое предназначение православия на земле. От Востока звезда сия воссияет»[90]. Но от перемены мест слагаемых сумма не меняется, потому что превращение «государства в церковь» – это лишь эсхатологический масштаб все того же «алхимического» превращения человека-скота в бога, все та же теогония языческого рационализма, лжехристианский антропотеизм, одним словом, ересь как сугубое «диаволово искушение».

Примечания:

[84] Черновые наброски к «Братьям Карамазовым» / Д.,XV,202.
[85] Братья Карамазовы. Ч.2, кн.6, гл.I,б / Д.,XIV,264.
[86] Ср.: «…но где же наши священники? Брюхо, пища…» (Записная тетрадь 1875—1876 гг. / Д.,XXIV,99). То есть если не на «царство земное», то «на хлеба» Христа променяли, на первом же искушении дьявола пали.
[87] Братья Карамазовы. Ч.2, кн.5, гл.V / Д.,XIV,230.
[88] См.: Д.,XV,463-465.
[89] Дневник писателя. 1877, январь, гл.1, I / Д.,XXV,7.
[90] Братья Карамазовы. Ч.1, кн.2, гл.V / Д.,XIV,62.

 

Страницы: 1 2 3 4 5 6 7 8 9 10

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий