Шнурки для ботинок

Шнурки для ботинок

Яков Шехтер

«Б-же мой, — думал Йехиэль, выходя из квартиры матери, — что старость делает с людьми! Никакой жалости, никакого милосердия. Ни к самому человеку, ни к его близким!»

Он помнил мать еще совсем молодой, с гладкими розовыми щеками и мягким темным пушком над верхней губой. Он любил, сидя у нее на коленях, целовать эти розовые, пахнущие свежестью, щеки, и соединять кончик маминого носа с верхней губой.

— Ротик с носиком сравняется! — восклицал он, пальчиками одной руки приподнимая мамину верхнюю губу, а пальчиками второй пригибая вниз кончик носа.

Мама улыбалась, и безропотно позволяла ему выделывать все эти штучки. Когда же превратилась она в морщинистую, раздражительную старуху?

О-хо-хо, он тоже давно не веселый бутуз, прыгающий на маминых коленях. Степенный отец шестерых детей, почти раввин, человек, загруженный сверх всякой меры. Уф, если заботы называть счастьем, то чаша его радости переполнена до краев!

Он поглядел на часы. От начала субботы его отделяло чуть больше двух часов, а ведь еще добираться до Бней-Брака. Закон запрещает за столь короткий срок перед зажиганием свечей пускаться в дорогу. Но обстоятельства у него особые, он ведь был занят исполнением заповеди почитания родителей, потому и задержался. Да и на машине из Иерусалима до Бней-Брака сорок минут небыстрой езды. Так что он вполне успеет вовремя добраться до дома и ничего не нарушить.

Конечно, он собирался выехать намного раньше, чтобы не входить в конфликт ни с одним уложением закона, но мать задержала. Они давно договорились поехать на рынок «Махане Йеуда», набрать овощей, фруктов и просто получить удовольствие от красок, гомона голосов и веселой суеты, царящей в узких проходах между прилавками в канун субботы.

Много лет назад, когда Йехиэль был еще подростком, любимым младшим сыном, младшеньким, и все его братья и сестры жили вместе с родителями в тесной квартирке квартала Баит-Ваган, он с матерью отправлялся на рынок каждую пятницу. Семья большая, жалованье отца маленькое, приходилось экономить. На рынке все дешевле, а перед субботой можно взять почти «за так» начинающие портиться овощи. Мать ловко расправлялась с ними, решительно орудуя секачом, и в результате на субботнем столе красовались роскошные салаты, ничуть не уступающие тем, которые делались из овощей, купленных за полную цену у зеленщика по соседству.

Да, сегодня мать могла бы спокойно покупать все, что ей нужно в этой зеленной лавке, не утруждая себя поездками на «Махане Йеуда». Да и сколько ей нужно овощей и фруктов? Состарившись, она стала напоминать нахохлившуюся птичку и ела по-птичьи, так мало, что почти и не заметишь. Йехиэль понимал: поездка на рынок — часть ритуала, доказывающего матери, что она еще жива, еще не состарилась, еще все идет по-прежнему, как шло много лет. Поэтому безропотно раз в две недели он откладывал в сторону все дела и специально приезжал пятничным утром в Иерусалим, молча выбрасывал из холодильника подгнившие остатки прошлой закупки и вез мать на рынок.

Сегодня она была раздражена. Без всякой причины, просто ею овладело дурное настроение. Видимо, оно придало ей силы и непонятно откуда-то взявшуюся энергию. Выбирая овощи, мать ухитрилась поругаться со всеми продавцами. Те знали ее много лет, обычно были терпеливы и снисходительны, однако сегодня и они не выдержали. Йехиэль за спиной матери делал извинительные знаки, но они не очень помогли: продавцы народ вспыльчивый, точно сухие колючки, и горлас­тый, как спасатели на пляже.

Наконец закупились, уложили тщательно завязанные матерью пластиковые мешочки в багажник автомобиля и поехали домой. По дороге мать ворчала, ругая безумную дороговизну, хамство лоточников, давку на рынке. Йехиэль молчал, лишь кивая в те моменты, когда мать обращала на него взгляд и останавливала монолог, ожидая подтверждения.

«СлаваБ-гу, у нее есть силы ругаться», — думал он. Обычно на рынке она выбивалась из сил и всю дорогу домой сидела, устало откинув голову на подголовник.

Добрались с Б-жьей помощью до Баит-Вагана, удачно запарковались недалеко от парадного, Йехиэль распахнул багажник, чтобы вытащить покупки, — и тут припус­тил дождик. О Г-споди, каким злым и хриплым голосом мать напустилась на этот дождик, и на погоду, и на Йехиэля.

— Ну сделай же что-нибудь, — требовала она, словно в его силах было остановить долгожданный дождь. И это была его мама, в прошлом олицетворение выдержанности и спокойствия. Она очень здорово умела мирить ссорящихся, ловко отыскивая компромиссы. К ней ходили мириться не только собственные дети, но и дети соседей, и сами соседи, и даже люди из других домов и кварталов. И вот его мудрая, рассудительная мама… эх, что там говорить, старость…

Пластиковые пакеты немного намокли, мать не стала укладывать их в холодильник, а, ворча, разложила для просушки по всей квартире. Потом вспомнила о перегоревшей лампочке в туалете, Йехиэлю пришлось бежать за ней в лавочку, потом еще какие-то мелочи. Если бы не суббота, мать продержала бы его до конца дня. Он понимал, что движет ею, и молча выполнял все требования.

На прощанье мать поцеловала Йехиэля сухими губами и протянула старый зонтик:

— Я вижу, дождь начинается. Возьми вот, я себе новый купила.

— Мама, да зачем мне… — начал было он, но осекся, молча взял подарок, поцеловал мать и вышел из дома.

Конечно, было бы куда проще, если бы мать переселилась в Бней-Брак, поближе к Йехиэлю. Но о переезде она не хотела даже слышать.

— Старые люди, как старый шкаф, — повторяла мать, когда он раз за разом заводил разговор о достоинствах Бней-Брака. — Начнешь переставлять его на другое место, разобрать — разберешь, а вот собрать уже не удастся. Дай мне закончить свой век в доме, где я прожила всю жизнь!
Был бы жив отец, возможно, Йехиэль сумел бы сдвинуть стариков, но, увы, его уже пять лет как отвезли на Масличную гору. Он умер внезапно, без всякой болезни. Вернулся утром после молитвы, сел пить чай на кухне. Мать у плиты возилась, заканчивала готовить завтрак, вдруг слышит, отец зовет. Обернулась, а он смотрит на нее так, будто впервые увидел. А потом говорит еле слышно, она уже позднее по памяти восстановила:

— Что-то мне нехорошо. Так нехорошо, как никогда еще не было…

— О чем ты говоришь? — не поняла мать. — Что с тобой?

Он вдруг икнул и уронил голову на грудь.

— С этим иком, — повторяла впоследствии мать, — его душа из тела и выскочила. За секунду, без боли и мучений. Так праведники умирают.

Праведники… Одной матери стало куда тяжелее. Но не сдалась, вцепилась в старые стены, потертые стулья и растрескавшиеся оконные рамы, покрытые омертвелой краской. И с места ее не сдвинешь!

Йехиэль раздраженно хлопнул рукой по рулю, и боль от удара привела его в чувство. Он невольно копирует мать, хоть до ее возраста ему еще жить и жить. Бросив взгляд на часы, он отметил, что до зажигания субботних свечей осталось ровно два часа, окончательно успокоился и под моросящим дождиком осторожно покатил домой.

«Что есть человек, — думал Йехиэль, привычно складывая слова в форму талмудических речений. — Прах, пыль, шнурки для ботинок… Поднимается, как буйная трава, тянет голову к солнцу, но мгновенно жухнет, увядает и осыпается, миг — и нет его, словно и не существовало никогда. Только то и остается, что добрая память о добрых делах».

Он оглянулся по сторонам дороги, отыскивая доброе дело, и оно тут же прыгнуло ему навстречу, словно специально для него приготовленное в шесть дней Творения.

На пустой автобусной остановке прятался под навесом молодой солдатик, с автоматической винтовкой за спиной и здоровенным вещевым мешком. Автобусы уже перестали ходить, и он тщетно махал рукой равнодушно проезжающим автомобилям. Йехиэль тормознул, остановился возле солдатика и открыл окно.

— Куда подбросить?

— О, мне далеко, — улыбнулся солдатик. — За Тверию.

— Так далеко не могу, — развел руками Йехиэль. — Я в Бней-Брак.

— Тогда до выезда из Иерусалима.

— Садись, — Йехиэль перегнулся и, дернув заедающую ручку, толкнул дверь.

Солдатик забросил сумку на заднее сиденье, уселся на переднем, осторожно разместив винтовку между коленей.

— Я в Ливане служу, — начал объяснять он, считая, что в благодарность за тремп обязан рассказать о себе. — Сюда привезли новое оборудование изучать. Субботу должен был провести на базе, и вдруг — бац! — от­пустили!

Он широко улыбнулся, ему явно не хотелось торчать в субботу на базе.

— Как же ты доберешься до Тверии? — спросил Йехиэль. — Автобусы уже не ходят, поезда тоже.

— Мир не без добрых людей, — пояснил солдатик. — Кто-нибудь возьмет до Тель-Авива, там поймаю тремп на Хайфу, потом на Тверию, а оттуда уже рукой подать.

— Ты половину субботы проведешь в дороге, — покачал головой Йехиэль.

— А что делать? — ответил солдатик и снова счастливо улыбнулся. Видимо, такая перспектива его вовсе не пугала, а представлялась интересным и заманчивым приключением.

Страницы: 1 2 3

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий