Владыка

Владыка был старым. Он еще крепился, но ноги уже плохо ходили, голова болела все чаще, и сердце пошаливало. Говорили, что уже совсем отошел владыка от дел, что на покой ему давно пора, что кандидат в его преемники заправляет делами епархии по-молодому бойко, и складно все у него выходит... А сам владыка – для торжеств, для служб архиерейских... Благо, службы служит по-прежнему истово и проникновенно, каждый раз приходя в трепет от святой Тайны свершающегося... И тогда каждый, видя его, не мог не заметить: не сумела старческая немощь преодолеть какую-то удивительную силу, что проявлялась и в голосе владыки, и в движениях – медленных, степенных, а главное – в кротких, чудных его глазах, окруженных сеточками мелких морщинок...

Владыка отдыхает. С каждой литургией все больше уходит из него сил. Он прилег, но спать не может – думает о чем-то, молится, шевеля губами, и слезы застилают сильно блестящие из-под морщинистых век глаза. Он смотрит на стену, на самое любимое – на Казанскую икону Божией Матери и портрет Государя Императора...

Икона, судя по всему, гораздо старее владыки. Она очень темная, изображение просматривается с трудом, да еще идут по нему какие-то белесые пятна, отчего – никто не может сказать. Но икона эта для владыки – самая дорогая. Глядя на нее, он вновь видит себя в небогатом старинном монастыре, где начинал он юношей нелегкое свое служение...

Колокольный звон – на всю округу. Праздник. Только что отошла литургия, наместник сказал проникновенное слово. Мужики, бабы, приодевшиеся ради красного дня, благоговейно-умиленные, радостные, чинно идут из храма к воротам. Вот расступаются все, давая дорогу немолодому статному господину и юному белокурому созданию – нежному облаку из легких локонов, кружев и кисеи. Господа – отец и дочь – почтили монастырь своим присутствием. Девушка, выходя из храма, тоненькой ручкой в белой перчатке высыпает горсть монет в красную лапищу стоящего на паперти нищего, и тот суетливо и подобострастно кланяется.

Этот нищий курсирует постоянно между городскими Знаменским храмом и монастырем. Здесь его знают все. Одет он далеко не в лохмотья, а в платье, бывшее когда-то вполне добротным, но ныне выпачканное, засаленное неимоверно. Лицо его при самом быстром рассмотрении не оставляет сомнений в пагубных наклонностях сего мужа. Монахи неохотно терпят его присутствие – он нагл, несмирен, к тому же ясно, что собранные на паперти копеечки идут не столько на яство, сколько на питие. Но прогнать его монахи не решаются. Иногда он приходит под окна келлий и начинает занудно клянчить на жизнь. Будущий владыка, не рассуждая, всегда подавал ему.

Праздничный день истекал, вечер вновь наполнился будничными делами. Уже поздняя летняя зорька золотила розовеющие облака, когда отец Иоанн (так звали будущего владыку), исполняя послушание, данное наместником, пересекал монастырский двор. За воротами, еще не запертыми, стоял тот самый нищий и пререкался с оказавшимся здесь какими-то судьбами экономом.

– Да ты, братец, совсем ошалел! – не по-монастырски трубно взывал эконом. – Сто рублей! Видимое ли дело! Да она и червонца не стоит...

– Дешевше не отдам! А не возьмете – в овраг выкину... и туда же за ней кинусь.

– Иди проспись, братец, – потерял терпение эконом. – Иди, иди, нечего тут... сторож скоро ворота запирать будет.

И развернувшись круто, пошел в келейный корпус. Словно сами собой ноги понесли отца Иоанна к нищему. Тот стоял как истукан и под ноги смотрел. А когда поднял голову на отца Иоанна – с изумлением увидел монах в светлых, вдруг очеловечившихся глазах пропойцы горькие слезы.

Юный монах сентиментальным не был, но сам вдруг сглотнул комок в горле.

– Что это у тебя? – тихо спросил, кивнул на предмет, который нищий бережно держал в руках. Тот без слов приблизил предмет чуть ли не к глазам отца Иоанна. Предмет оказался старой иконой плачевного вида, на крепкой, впрочем, доске просматривался тонко выписанный лик Богородицы Казанской... И то ли слезы, непонятно как на глаза навернувшиеся, то ли свет закатный явили на иконном лике Богоматери странное выражение. Пресвятая Владычица живым – и строгим, и просящим в то же время взором глядела прямо в душу отца Иоанна.

– Продаешь? – спросил он у нищего.

– Сто рублей! – хрипло потребовал тот.

– Будет сто рублей, – неожиданно, сам себе удивляясь, изрек отец Иоанн. – Через неделю. Принесешь?

Они снова глянули друг другу в глаза.

– Бери, отец, – сунул ему нищий икону. – Через неделю приду за деньгами. Сто рублев... Никак нельзя меньше!

– Понял я! – отец Иоанн кивнул головой и, погрузившись в непонятную задумчивость, отправился на послушание, прижимая к груди образ.
В эту же ночь он написал письмо брату, лихому гусару, который, случалось, проигрывал за зеленым сукном в одну ночь немыслимые суммы, прося его прислать ему лично сто рублей. Деньги пришли незамедлительно.

Еще через неделю икона замироточила...

Никогда еще в старинном их монастыре не вершилось от икон столь явных чудес. Эконом, узнавший икону, просто плакал. Забрав образ из келлии отца Иоанна, его поместили в храме у алтаря.

Мироточила Казанская икона две недели. За это время множество народа побывало у нее. И однажды произошло то, что старый владыка до сих пор вспоминал с умилением.

День был знойный и душный. Только в прохладности храма находилось спасение от жары. Отец Иоанн в очередной раз с тихой радостью зашел внутрь. Церковь была открыта для паломников, хотя служба уже давно закончилась. Женщина, полная, краснощекая, небедно одетая, с трудом из-за полноты своей делала земные поклоны пред храмовыми иконами... Вот она подошла к мироточивой. В этот момент отца Иоанна опять что-то заставило повернуть голову и посмотреть в ее сторону. И хоть не видел он, как округлились глаза женщины, обращенные к образу, и как чуть ли не ужас мелькнул в этих добрых глазах, но... И вдруг женщина с криком кинулась к нему. Он отшатнулся, а она, падая на колени пред ним, закричала:

– Ой, батюшка, ой! Где образ этот взять изволили? Ой, скажи, Христом-Богом молю!

– Да я же и купил, – совсем растерялся отец Иоанн.

– У кого купил, скажи, отец родной?

– Да вот же... нищий на паперти стоял... да я сейчас его у ворот видел.

Заспешила, чуть ли не побежала богомолка к воротам. Не мог отец Иоанн не пойти за ней следом. Неизменный нищий, несмотря на полученные сто рублей, и впрямь был у ворот, рука протянута, губы что-то бормочут. Он и по направлению к женщине машинально руку протянул. А та остановилась на миг возле него, сказала “ох!” и с громким плачем, с надрывными бабьими причитаньями повисла у него на шее.

– Братец, родимый! – разнеслось на весь двор монастырский. – Да ты ли это? Ты, вижу, ты, соколик мой, Петечка, братик единственный...

– Фроська! Сеструха! – голос нищего захрипел и надломился.

Он обнял ее, прижал к себе, вернее, сам прижался в огромной пышной фигуре. И тоже беззвучно плакал.

– Да где ж носило тебя! Мы уж где не искали только... А нынче-то... проездом я здеся, икона, баили, мироточит... Ну, думаю, погляжу пойду, приложусь к чудесному образу. Глянь, а это икона-то наша, та самая, что ты из дома забрал, как ушел... Вот чудо-то Господне!
– Да... оно, – пробормотал нищий.

– И ушел-то... Молодой был, красавчик, да что ж с тобой стало, да чего ты здесь стоишь-то, руку протягиваешь?

– Я, Евфросинья, как с батей поругался, так и приехал сюда, думал сам, один, разживусь, к делу сызмальства приученный. И то, выходило поначалу... А потом все неладно, одно за другое... И видишь вот...

– Что домой, дурачок, не вернулся, ждали, искали тебя...

Брат ее опустил глаза.

– Не хотел перед отцом виниться, – глухо выдавил он.

– Эх, а отец-то уж давно помер! – горестно выдохнула Евфросинья и перекрестилась.

– Царствие Небесное, – по-прежнему глухо отозвался Петр.

– Ну пошли, пошли со мной, Петечка! – встрепенулась Евфросинья. – Домой тебя увезу. Овдовела я в прошлом годе, одна как перст, будем вместе жить... Ой, как давно ж ты дома родного не видывал...

Эти слова уже издалека доносились до молодого монаха, Евфросинья увлекла брата за ворота...

Понял теперь отец Иоанн, почему икона эта сто рублей стоила для несчастного человека. Видимо, последнее... Все остальное продано было, не хотел расставаться с ней, единственным, что от дома в память оставалось, да и не продать не мог. А если уж продать, то не за копейки, иначе тоже не мог...

Всю ночь не спал после этого отец Иоанн, все думал о жизни человеческой и молился потихоньку...

...Проснулся владыка, вздрогнув во сне неожиданно. Заболела голова со сна. Он тяжело поднялся с дивана, подошел к стене и долго смотрел на образ, висевший отдельно от прочих икон. Не мог забыть он этот образ. Уже архиереем будучи, поделился воспоминаниями о давней истории с нынешним наместником родного своего монастыря, и тот незамедлительно переслал икону в дар владыке...
...Вечером Владыка вызвал к себе молодого священника. Появился перед ним человек тихий и смиренный, приятный лицом, но худой до невозможности, словно болящий, и стоял, опустив в пол тихие глаза. Сжалось сердце у владыки – он любил этого молодого батюшку, знал его с пеленок. И обратился к нему вдруг негромко, с болью сердечной:

– Гриша, сколько же я просил тебя!

Вздрогнул батюшка от этой тихой сердечности сильнее, чем вздрогнул бы от окрика. На миг поднял глаза, полные боли, и вновь потупился.

– Отец Григорий! – возвысил голос владыка. – Жалобы на тебя не прекращаются... Ты ж сам себе не принадлежишь, нешто не понимаешь! Ты – священник. Только что венчан, а так для мирских слабостей умереть вживе должен! А ты что... тебя вчера пьяного волокли домой под локти из дома дьяконова?

– Было, владыко, – чуть ли не одними губами вымолвил несчастный священник.

– Было... Скажешь, преодолеть себя не можешь? Да можешь ты, должен! – вдруг вскрикнул епископ. – Слышишь: обязан! За тебя церковь молится, за тебя епископ молится, у тебя бла-гос-ло-вение завязать с винопитием бесовским. И ведь во всем ином такого, как ты, – поискать... А одно – все перечеркивает!

Тяжко далась эта речь владыке, он откинулся в кресло, задыхаясь, и невольно прикрыл глаза. А открыв, увидел, что отец Григорий плачет.

– Хорошо, слушай! – сурово заговорил он опять, отсекая неполезную жалость. – В Головино холера свирепствует. Люди обезумели совсем

– бегут голову сломя из домов своих, бросают больных вместе с умирающими, с трупами разлагающимися. И наставить некому, батюшка на днях сам Богу душу отдал. Перевожу тебя в Головино с твоего прихода. Там тебе ныне не до винопития будет, да и после – приход там тяжелый... коли жив останешься. А нет – на все воля Божия. На твое место прежнее – Артемия, давеча рукоположенного. Вот и все.
Тут впервые поднял, не смущаясь, отец Григорий глаза на владыку, и не ужас был в его взгляде, а тихая радость. Еще раз подивился владыка. Вспомнился вдруг давний тот нищий... “Ох, что пьянство проклятое с людьми делает!..”

Страницы: 1 2

Вы можете оставить комментарий, или ссылку на Ваш сайт.

Оставить комментарий